Поиск:
На главную   Контакты   Оглавление
У нас есть
Электронный каталог
Проекты
События
Статьи и материалы
Рекомендуем
"Это едино и свято: Родина, память, язык"
Архив
"Мне нужна эта книга"
"Любовь - поэзия и солнце жизни". Интернет-проект 2016
Международная конференция "Через библиотеки - к будущему"
Писатели-юбиляры
"Молодежь и книга - за мирное будущее". Интернет-форум 2017
Экопанорама

Навигация
О библиотеке
Дополнительные услуги
Нашим коллегам
Издания
Сотрудничество
Новинки
Книга инвалиду
О И.Ф.Варавве
Отделы библиотеки
Госуслуги
Электронные ресурсы
Конкурсы
Независимая оценка качества
Литературная гостиная
Противодействие коррупции
Стандарты. Регламенты
Тесты и викторины
Контакты
Карта сайта
 

Авторизация
Регистрация
Логин
Пароль
Запомнить
   забыли?

Подпишитесь на рассылку
Посещаемость

 


БАЛАКАЕВ АЛЕКСЕЙ ГУЧИНОВИЧ


[imgl src=http://krkrub.kubannet.ru/img/dial/kalm/balakaev_al.jpg]Алексей Гучинович Балакаев родился 10 февраля 1928 года в хотоне Шикиртя Баруновского сельсовета Приволжского улуса Калмыцкой АССР (ныне поселок Буруны Наримановского района Астраханской области). Алексей Балакаев окончил Элистинское педагогическое училище имени Х. Б. Канукова (1961 г.), высшие литературные курсы при Литинституте (1963 г.), Литературный институт имени А. М. Горького (1969г.), Высшие курсы по драматургии при ГИТИС (1975 г.). Алексей Балакаев рано начал писать стихи. Одновременно увлекался рисованием. Его первое художественное произведение «Первые шаги» было опубликовано 19 декабря 1948 года в краевой газете «Красноярский рабочий», в Сибири. Первая книга стихов «Первая песня» Алексея Балакаева вышла из печати в 1959 году в Элисте. Автор более 70 книг. Пьесы Алексея Балакаева «Верность», «Элистинский вальс», «Черная кость», «Свадьба», «Сердце матери», «Правительственное здание», «Солнце моей жизни», «Начало», «Калмычка», «Гимн любви», «Спецпереселенцы», «Волшебный цветок Алтн зул» поставлены на сценах театров Элисты, Барнаула и Улан-Удэ, Астрахани и Казани, Свердловска и Чимкента, Фрунзе и Оша, Махачкалы и Кызыл-Орды, Хабаровска и Гулистана, Белгорода и Ашхабада, Перми и Абакана, Уссурийска и Игарки, Нюрбы (Якутия) и Дархана (МНР) и др. На слова Алексея Балакаева созданы песни «Элистинский вальс», «Занда», «Прекрасный вечер», «Земля предков», «Калмыкия моя», «Марш Басан Городовиков», «Шикиртя», «Хавтхан Барун», «Моя красавица Астрахань» и др. Произведения А. Балакаева переведены и изданы на казахском, киргизском, таджикском, туркменском, украинском, балкарском, башкирском, бурятском, каракалпакском, осетинском, татарском, монгольском, китайском, английском, венгерском, испанском, немецком, норвежском, польском, сербском, хорватском, финском, японском и других языках. Алексей Балакаев был награжден медалью «За трудовую доблесть в Великой Отечественной войне 1941-1945гг.», удостоен званий «Заслуженный работник культуры РСФСР» (1978 г.), лауреата Государственной премии Калмыцкой АССР имени О. И. Городовикова (1979 г.), народного писателя Республики Калмыкия (1992 г.). Много занимался общественной деятельностью: был членом Комиссии по культуре и традиции, Комиссии по топонимике и орфографии и Комитета по джагароведению, членом приемной Коллегии Союза писателей Российской Федерации, членом правления Международного Содружества Писательских Союзов, членом правления Калмыцкой писательской организации «Обновление»; избирался народным депутатом Верховного Совета Калмыцкой АССР. Библиогр.: А. Г. Балакаев: Собрание сочинений в 3-х томах. Элиста, 1988-1989 гг. (на калм. яз.); Сокровища золотого родника. Повести. Элиста, 1965 (на калм. яз.); Златогрудый юноша Джиргал и мудрая красавица Кишгтя. Сказка – поэма. Элиста, 1983; Три рисунка: повесть. Элиста, 1963 (на калм. яз.); Мужество. Роман. Кн.1. Элиста, 1972. (на калм. яз.); Балакаев А. Г. Мужество. Кн.2. Элиста, 1973. (на калм. яз.); Звезда над Элистой. Роман. Элиста, 1963 (на калм яз.); Элистинский вальс. Пьесы. Элиста, 1970 (на калм. яз.); Бамбуш. Повесть / Пер. с калм. А. Исбаха/. М., 1964; Калмычка. Поэтическая драма в 2- х ч./ Пер. с калм. А. Бархоленко/. М., 1975; Балакаев А. Г. Легенда о земле. Повесть / Пер. с калм. А. Емельянов.- М., 1970; Правительственное задание. Пьесы. М., 1981. КАЛМЫКИЯ МОЯ Калмыцкие кибитки кочевые Тянулись долго в светлые края. На волжском берегу, в степях России, Нашла приют Калмыкия моя. Когда над Волгой крылья распластала Заря свободы – вестник Октября, России новой в битвах помогала Отважная Калмыкия моя. Сплоченная могучим русским братом Крепка народов дружная семья. Садами, пашней, пастбищем богатым Прославилась Калмыкия моя. Верна великим ленинским заветам И верность делу партии храня, Под солнцем расцвела чудесным цветом Счастливая Калмыкия моя. ТРИ РИСУНКА Маленькая повесть У меня хранится три рисунка. Более семнадцати лет я берегу их, как самую дорогую реликвию. Три рисунка на серой бумаге. Они стерлись на сгибах, кое-где дыры. Это не по моей вине. Листки эти уже были такими, когда семнадцать лет тому на¬зад попали ко мне. Я храню рисунки в чемодане. Вынимаю редко. Но стоит мне извлечь их на свет, я смотрю долго, при¬стально и не могу оторвать от них свой взор. И мне кажется, что они оживают, начинают двигаться, дышать. Тогда я спешу спрятать их обратно. Но руки не подчиняются мне. Снова и снова смотрю на дорогие для меня рисунки. Бывают дни, когда хочется мне приколоть эти рисунки кнопками к стене. Но я боюсь. Боюсь солнечных лучей. От них пожелтеет и так уже старая бума¬га, а контуры рисунков совсем сотрутся и исчезнут. Я не хочу расставаться с этими листками. Они – память о моем юном друге. Рисунки эти имеют свою историю. Мне хочется рассказать ее вам, доро¬гие друзья мои. Было военное время. Однажды я шел с работы. Оставив свои инструменты – лопату, кирку и метлу – в будке, где помещался склад, я направился в сторону станции. Еще издали услышал протяжный гудок паровоза. Солдаты в серых шине¬лях разбежались по вагонам. Поезд, стоявший на станции, тронулся раньше, чем я дошел до вокзала. Люди, толпившиеся на перроне, долго махали вслед уходящему эшелону. Вскоре они группами и поодиночке вышли за ворота станции и разбрелись по улицам поселка. Подхожу к вокзалу. Меня вызывает начальник станции. Неожиданный вызов тревожит меня. В уме перебираю все своп поступки – придраться вроде не к чему. Чистильщиком стрелок на железной дороге я работаю уже три месяца. Стрелки я содержу в чистоте и порядке. Еще никто не упрекал меня в неради¬вости. Что же могло случиться? Почему вызывают?.. Дежурный по станции, проводив поезд, спрятал флажки под мышкой и, поглубже натянув на лоб круглую черную шапку, вошел в дежурку. Я взялся за ручку вокзальной двери и тут же обернулся. По калмыцкому закону, мужчина, если он идет по делу, не должен оглядываться назад. Я не¬обдуманно нарушил обычай моих предков. На опустевшем перроне, спиной ко мне, стоял одинокий мальчик. Он куда-то пристально смотрел. Необычный вид мальчика сразу же привлек мое вни¬мание. Полы длинного пальто его, подпоясанного веревкой, касались земли. В правой руке он держал березовую палку и слегка опирался на нее. Я отошел от вокзала, подошел к мальчику сзади и спросил: — Мальчик, что стоишь? Иди домой, замерзнешь. Он не шелохнулся. Мои слова не тронули его. Он молчал. — Как зовут тебя? – спросил я. Мальчик снова не ответил. И вдруг на его худом, истощенном лице я уви¬дел крупные слезы. Они, как стеклянные бусы, стекали по крыльям маленько¬го курносого носа. — Мальчик, кто обидел тебя? Он стоял, как статуя. Глухонемой? – подумал я и коснулся его руки. — Не трожь меня, – сердито проговорил мальчик, будто проснувшись, и сильно толкнул меня локтем. — Что случилось? Почему стоишь здесь? Мальчик продолжал молчать. На голове его старая черная шляпа. Мятая, дырявая... Цвет пальто опре¬делить трудно: заплатка на заплатке... Бледное, морщинистое лицо, согнутая от холода спина – совсем жалкий, маленький старичок. Я опустился на корточки, положил руки на его плечи, посмотрел в его полные слез глаза и сочувственно спросил: — Кого ждешь? — Папу... – чуть слышно ответил мальчик и глубоко вздохнул. [imgl src=http://krkrub.kubannet.ru/img/dial/kalm/balakaev_al_1.jpg] — А где твой папа? Мальчик снова замолчал. Види¬мо, мой вопрос задел самую больную струну его души: опять, словно круп¬ные дождевые капли на стекле, потек¬ли слезы. — Куда же уехал твой отец? — На войну... Поняв, что своим вопросом при¬чинил боль мальчику, я спросил: — Мать есть? — Есть. — Как ее зовут? — Не скажу. — Почему? — Не приставай ко мне. Тут к нам подошла тетя Феня, станционная уборщица, и запричита¬ла: — Боже мой, на что же это похо¬же... Маленький, замерз, наверняка... По мальчнк диковато посмотрел на нее и рванулся назад. — Подожди, мальчик, скажи, как зовут тебя? – поспешно спросил я. — У меня нет имени. — Разве бывают люди без имени? — Я без имени. Мальчик снова хотел убежать, но я ухватился за его палку. — Пусти, говорю. Домой пойду. — Как зовут? Скажи – отпущу. — Звать меня — Некян идян. — Настоящее имя? Оставив в моих руках палку, мальчик убежал. Тетя Феня спросила: — Чей это? — Не знаю. Когда я вошел, начальник станции Михаил Александрович сказал: — Садись, Бадма. От дружелюбного взгляда начальника волнение будто рукой сняло. Я ос¬торожно сел на стул, который стоял возле стола, накрытого зеленым сукном. — Ну как, нравится работа? – поинтересовался Михаил Александрович. — Нравится, – ответил я и по-солдатски встал. Начальник станции улыбнулся. — Сиди, сиди. Чистить стрелки в зимнее время – работа тяжелая. Тем более – в Сиби¬ри, особенно когда задует метель. Но я не хотел показать, что мне тяжело. — Значит, нравится. Это хорошо, – сказал начальник станции. Щелкнув зажигалкой, он прикурил погасшую папироску и, глубоко затянувшись, выпу¬стил голубоватый дым. — Говорят, что ты умеешь рисовать. Это правда? Михаил Александрович посмотрел на меня совсем по-отечески. — Умею. Только плохо. — Ну, ну, не скромничай. Видел твои рисунки. Ермотик показывал. Ермотик – секретарь партийного комитета узловой станции. По-моему, он очень хитрый. Беседуя с человеком, как бы невзначай узнает, что у него на душе. Однажды, когда я чистил стрелки, Ермотик подошел и ко мне, расспро¬сил о том, о сем и узнал буквально все о моей жизни, даже о тайном альбоме с рисунками. И что же?.. Он не давал мне покоя, пока я ему не показал своего альбома. Этот хитрый секретарь, видимо, рассказал о моем альбоме и нашему начальнику станции. И вот теперь Михаил Александрович без лишних слов предложил: — С завтрашнего дня будешь работать художником. — А как же мои стрелки? — Стрелочника можно найти, а вот художника по всей станции не сыщешь. — А что я буду делать? — Сначала карикатуры будешь рисовать. — На кого? — Таню Поскребову и Аню Вышивкову знаешь? — Знаю. — Они стрелки в грязи содержат. — И это знаю. Из-за стрелок вечно ругаемся. — My вот, надо их нарисовать. — Понятно. Я вышел из кабинета начальника станции смущенный и немного взбудо¬раженный. Но, возвращаясь домой, я думал почему-то не о разговоре с начальником и не о своей будущей новой работе. Я вспоминал встречу с маленьким мальчи¬ком в дырявой шляпе. "Некян ндян..." В ушах моих опять и опять звучали горькие слова его "Папу жду"... Как же действительно его зовут, и почему он такой колючий? Не поверил мне, не сказал свое имя. Все равно я с ним еще познакомлюсь... Я работаю в красном уголке. Из фанеры мне сделали большой щит, высотой в два метра, шириной в полтора. У меня задание: нарисовать ленивых девушек с их грязными стрелками. После обеда на нашу станцию прибыл еще один воинский эшелон. Вмиг собралась толпа. Гражданские смешались с военными. Теснятся у самых ваго¬нов с тайной мечтой найти среди солдат своих родных и близких: брата и мужа, сына и отца, знакомых и соседей. Солдат много, а знакомых нет. Я тоже, как весенний суслик после спячки, вышел из красного уголка и смотрю на людей. Со стороны смотришь – сердце стонет: старушки, обхватив молодых сол¬дат за шею, целуют в обе щеки и умываются слезами. Старики, чтобы не под¬даться слабости, заложив руки за спину, стоят в сторонке. Девушки и молоду¬хи то причитают, вспоминая своих милых, то хохочут вместе с солдатами, то отходят, прячась от соленых их шуток. Вышел дежурный по станции. — Что это за солдаты? – спросил я у него. — Военная тайна. Дежурный поднял желтый флажок. Эшелон тронулся. Люди разошлись. Я еще долго стоял. Когда направился к красному угол¬ку, я снова увидел мальчика. Он стоял на прежнем месте и в той же позе. — Здоров, мужичок! – как можно веселее поздоровался я. Мальчик не ответил и даже не шевельнулся. Застывшее лицо его было со¬всем восковым. Казалось, что он даже не замечает меня. Потом совсем не мне, а точно отвечая на горькие свои мысли, он сказал чуть слышно: — Опять нет папы. Чтобы успокоить мальчика, я участливо подхватил: — Он обязательно приедет. Только теперь мальчик заметил меня. Черными глазами стал прощупы¬вать меня с ног до головы и, когда встретились наши взгляды, сердито бурк¬нул: — Ты опять пристаешь? В ответ я сочувственно спросил: — Продрог? Распахнув пальто, мальчик показал свои ноги. Из носков разбитых сапог торчали какие-то тряпки. Угрюмо, не по-детски сказал: — Ноги замерзли. — Пойдем ко мне греться. — А где живешь? — В красном уголке работаю. — Будут ругаться? — Кто? — Начальник. — Я там один. Мальчик пошел за мной. В красном уголке он сразу увидел свою березовую палку. Подбежал и взял ее. — Моя! — Садись у печки, погрей ноги. Мальчик хотел сесть прямо на пол. Я повернул освободившийся от угля ящик и постелил на нем газету. Он сел и снял сапоги. Из-под грязных портя¬нок показались покрасневшие маленькие вспухшие ноги. Хотел прижать ноги к стенке печки, но быстро отдернул: горячо. Я бросил ему под ноги сухую тряпку. Думаю: согревшись у печки, он раз¬говорится. Я сел рядом на табуретку. Он искоса посмотрел на меня и спросил: — Снова? — Нет. — А как тебя зовут? — Бадма. — Красивое имя. — Л как тебя? — Борис. — Значит, Боря... — Я не маленький. — Сколько тебе лет? — Ишь ты! — Стало быть, не знаешь, сколько тебе лет. — Знаю. Не скажу. — А мне семнадцать. Мальчик стал загибать свои пальцы. Чтобы подсчитать мой возраст, паль¬цев у него не хватило. — Ты пожилой, – наконец заключил Боря. — Сколько же тебе лет, покажи на пальцах, – посоветовал я мальчику. — Ты милиционер, что ли?! – сказал Боря и стал наматывать на ноги портянки. — Куда же? – торопливо спросил я. — Домой. — Посиди. — Мама ждет. — А как маму твою зовут? — Некян идян. — А мою маму зовут – Байрта. А как твою? — Много будешь знать, быстро состаришься. Это были явно не его слова. Слова взрослых. Он был слишком смышлен, чтобы разговаривать с ним, как с ребенком, но слишком мал ростом да, види¬мо, и годами, чтобы принимать его за взрослого. Боря натянул своп большие, разбитые сапоги, потуже надвинул дырявую черную шляпу и, взяв березовую палку, направился к выходу. Я крикнул ему вслед: — Когда будешь на станции, захаживай ко мне погреться. Боря не ответил. Так молча и ушел. Я посмотрел в окно. Он, как маленький старичок, с посохом в руках, рас¬качиваясь в обе стороны, мелкими шажками шел в сторону поселка. В эти дни через станцию проходило много эшелонов с военными. Все они шли с запада на восток. Постепенно раскрывалась и "военная тайна", о которой умолчал дежурный по станции. Война на западе приходила к концу. Мы знали по газетам, что войска наши уже под Берлином, и со дня на день ждали окончательной победы. Но на востоке еще злобно огрызались японцы, и, чтобы смирить их, туда перебрасы¬вались войска. Жители нашего поселка, как только прибывает воинский эшелон, гурь¬бой валят на станцию. У всех одна робкая надежда — встретить родных. Мой новый знакомый Боря торчит на станции целыми днями. Теперь он уже без специального приглашения стал заходить в красный уголок погреться. Говорят: "Когда у ребенка в руках сладость, приятно его ласкать". А по-моему, когда пряник у тебя в руках, легче привлекать ребятишек. Тогда, в военное время, настоящие лакомства были у нас очень редкими. Однажды я попросил у мамы кусок хлеба и взял его с собой. Когда пришел ко мне Боря, я ему протянул этот хлеб. — Не надо мне, – отказался Боря, но я ясно услышал, как он глотнул слюну. — Почему? — Ты хочешь обмануть. — А когда я обманывал тебя? Мальчик взял кусок хлеба. Я повернулся и стал продолжать свою работу, которая шла к концу. — А кого ты рисуешь? – спросил Боря и подошел ко мне. — Ты не знаешь. — Разве бывает такой человек? Язык, как у коровы, длинный. Я удивился. Откуда же он, мальчик, живущий в рабочем поселке, знает, что у коровы язык длинный. Я нарочно сказал: — У коровы язык короткий. — Тогда ты дурак, – обозвал меня Боря. — У коровы язык короткий, – настаиваю я. — Длинный. — Короткий. — Длинный. — А откуда ты знаешь? — Дед Далчи летом пасет у людей скот, я ему помогаю, – ответил маль¬чик. — Ну, тогда ты прав, – согласился я с Бореи. Мальчик повеселел. Он вдруг сказал: — Ох, как сладко! Увлеченный своей работой, я не понял, о чем говорит Боря, и спросил: — Что? — Хлеб. От его слов стало больно. Я понял, что мальчик давно не ел хлеба. — Мать работает? Боря не ответил. Потом, вздохнув, сказал: — Ты, Бадма, злой. Выходит, зря я приласкал мальчика: он еще и осуждает меня. Обидно. Повернувшись к Боре, я строго спросил: — Почему? — Смеешься над человеком. — Откуда ты это взял? Мальчик головой кивнул на карикатуру, которую я заканчивал. — Живых людей разве можно так плохо рисовать?.. Борины слова даже удивили меня. В этот первый рисунок я вложил все свое умение. Таня и Аня работали, как и я, чистильщиками стрелок. Придут они на работу, без конца шепчутся, хохочут. А дело стоит. Однажды из-за того, что стрелки были грязными, чуть не случилась авария. Я с ними ругался не¬сколько раз, стыдил. Теперь все, что накипело у меня на душе, я выразил в своем рисунке: девушек я нарисовал с длинными языками, а доверенные им стрелки плачущими. Не знаю, почему так сильно подействовали на меня бесхитростные слова мальчика. Вот ведь как он отнесся к моему рисунку! Оказывается, нельзя уро¬довать человека, нельзя унижать его, как я это сделал. Это осуждает малень¬кий мальчик. И что же, может быть, он прав? Может быть. Я решил замазать рисунок, большую кисть макнул в ведро, где была раз¬ведена известь. И вдруг за спиной услышал громкий хохот. — Ха-ха-ха! Вот это здорово! Повернувшись, я увидел коренастого смеющегося Ермотика. За ним стоит Михаил Александрович и тоже смеется. Боря же ощетинился, как котенок перед собакой, будто шулмус пришел по его душу, и, боязливо пробравшись к двери, опрометью выскочил на улицу. — Эй, мальчик, остановись! – вслед ему крикнул Ермотнк. — Что за мальчик? – поинтересовался Михаил Александрович. — Боря... Борис, – ответил я. На планерках несколько раз возникал разговор о недобросовестном отношении Тани и Ани к работе. Девушки давали слово, что ис¬правятся, но работали по-прежнему плохо. Их стрелки обрастали грязью. Карикатуру на девушек прикрепили на самом видном и людном месте, на стене вокзала. Рисунок привлек всеобщее внимание. Оживленно обсуждали детали, смеялись. Девушки с опухшими от слез глазами прибежали к начальнику станции. — Михаил Александрович, мы исправимся! Честное слово, исправимся! Только снимите карикатуру! – умоляли они. Это, конечно, ободряло меня. Значит, рисунок подействовал. Нои слова Бори все еще продолжали тревожить. Тот, кто рисует человека безобразным, считал мальчик, – злой человек. Таня и Аня – девушки симпатичные, даже красивые. Имел ли я право так искажать природную красоту? Нет, Боря, ты неправ, – думал я. – Пусть они внешне красивы, но если у них в душе изъян, мы должны помочь им исправить недостатки. Мысль эта успокаивала меня. Когда пришел Боря, я спросил: — Почему ты вчера убежал? — А эти взрослые – злюки. — ?? — Меня один дядька, когда я грелся в вокзале, взял за уши и вытолкнул на улицу. — Ты, наверное, баловался. — Нет. Он меня даже вором обозвал. А я у людей ни одной картав не стащил. Я выпрашиваю. Слова его были горькими совсем не по-детски. — Ты, что же, попрошайничаешь? — Как же иначе? Мама болеет. — А у тебя есть братья? — Нет, я у мамы один-единственный. — А кто такой дед Далчи? — Мамина родня. — Вместе живете? — Нет же. Если человек в беду попал, думаешь, кто-нибудь станет жить с ним?.. — А раньше вместе жили? — Да. Когда мама была здорова, она помогала деду Далчн коров пасти. А когда мама слегла, вместо нее я пас коров. О небо, о земля! Такой маленький мальчик, вместо того, чтобы играть в мяч, бегать наперегонки, совсем как взрослый разговаривает со мной о труд¬ностях жизни. В этот день мы стали с Борей больше, чем друзьями, – братьями. Мать Бори – Шарка, натянув на плечи ватное одеяло, ссутулившись, сидела на деревянных нарах. Мальчик подошел к матери и спросил: — Мама, чай пила? — Пила. — Картав, что была в миске, ела? — Ела. — Мама, Бадма – мой друг, – сказал он, будто только сейчас вспомнив обо мне, – познакомься. — Наш Борис все время говорит о тебе. Дорогой брат, прошу тебя, будь внимателен к моему паршивому сыночку. Он у меня единственный, – сказа¬ла Шарка, тяжело дыша. — Не горюйте, сестра. Борис – умный мальчик, – успокоил я ее. Моя похвала не понравилась Боре. Он метнул на меня холодный взгляд и хотел что-то сказать, но подошел ближе к матери, сел рядом с ней и необычай¬но нежно спросил: — Мама, не мерзнет ли у тебя спина? Поправил одеяло на ее спине. — Брат, ты из какой местности? – спросила Шарка. — Из Баруна. — Значит, мы земляки. Мы из Ницяна. Шарка глубоко вздохнула. — Да. В тридцати километрах друг от друга жили, – ответил я. Теперь где живешь? — Здесь. Уже четыре месяца, как переехали со станции Козульки. — Поэтому раньше я не встречала тебя на нашей станции... Шарка хотела что-то добавить, но сильный кашель оборвал ее слова. Она стала задыхаться. Боря проворно вскочил, достал из-под нар консервную бан¬ку. Я простился с матерью Бори и вышел на крыльцо. Он пошел меня прово¬жать. Я предложил: — Давай пойдем к нам. — Зачем я пойду к вам, – возразил Боря. — Я познакомился с твоей мамой, а теперь ты должен узнать мою... Мальчик долго стоял в раздумье. В голове моей мелькнула мысль: "Надо мальчика привести домой, и попросить маму выстирать, и залатать ему оде¬жонку". — Ну ладно, пойдем, – согласился Боря. Не успели мы спуститься с крыльца, как навстречу нам показалась тетя Феня. Боря юркнул за мою спину. Она спросила: — Здесь живет калмычонок? — Какой? — Этот самый... — Боря, что ли? — Да... — Вот он. – Я отошел в сторонку. Тетя Феня заботливо, совсем по-матерински, привлекла его к себе и сказа¬ла: — Я пришла за тобой. И Боря неожиданно обмяк, довер¬чиво прижался к пожилой женщине, глазами приглашая меня. Я вспомнил о каких-то незакон¬ченных делах на станции. Но отправился с ними. Мне думалось, что со мной Боря не будет чувствовать себя таким одиноким, что я нужен ему. Тетя Феня налила теплой воды в таз и почти насильно посадила мальчика в него. Когда она бросила его грязную одежду в лоханку, в мыльную пену, Боря испуганно спросил: — А как же я пойду голым домой? — Когда подсохнет, тогда и пой¬дешь. Боря свистнул. — Не свисти в комнате – грех, – заметила тетя Феня. Потом она завернула мальчика в солдатскую шинель, которая осталась [imgl src=http://krkrub.kubannet.ru/img/dial/kalm/balakaev_al_2.jpg]у нее после смерти единственного сына, и посадила на кровать. Боря, уплетая картошку в мундире, от удовольствия зажмурив глаза, убежденно заявил: — Горячая картав с холодным молоком – ох, какая вкусная штука! Тетя Феня сказала: — Бадма, налей ему стакан молока. Я подошел к мальчику и спросил: — Почему ты тогда скрыл от меня свое имя? — Нельзя верить каждому человеку. — Почему? — На свете больше злых людей, чем добрых. — Брось ты! Кто внушил тебе это? Боря на секунду задумался: ответить или нет? — Дед Далчн говорит: "Нельзя верить людям. У змеи полоска снаружи, у человека – внутри". Тетя Феня, слушая наш разговор, усмехнулась. Я крепко сжал худые, тоненькие ручонки мальчика и сказал: — Боря, ты неправильно рассуждаешь. Надо верить человеку. — Я тебе верю. А вот деду Далчи больше не верю. — Почему же ты не веришь деду Далчи? — Он обманул нас. — Как? — Дед Далчи обещался зимой, когда кончится срок пасти коров, дать ме¬шок картав. Теперь уже весна. А дед Далчи, хотя я просил у него, не дает кар¬тав. — Ты духом не падай. Он обязательно даст картошку, – успокоил я маль¬чика. Однажды Боря заявил: — Мне надо зарабатывать хлеб. — А как будешь зарабатывать? – удивленно спросил я. — Вот именно об этом все время думаю. Моя мама уже поправляется. Если бы был хлеб, она встала бы... От этих слов мне стало грустно. Какой совет могу ему дать? Боря печально произнес: — Мама сегодня пила чай голый. Как же помочь мальчику, где достать для него продукты? – подумал я. Как раз в это время ко мне зашел столяр нашей станции старик Кулаков. Боря затаился, как кот, прикусивший коготь. Кулаков сказал мне: — Хлопец! Говорят, что ты малюешь мой портрет. Пришел поглядеть. Я покраснел. На Таню и Аню карикатуры подействовали. Теперь они со¬держат стрелки в чистоте. Михаил Александрович вызвал меня к себе и дал новое задание. Он сказал: "Столяр Кулаков в рабочее время делает на сторону столы, стулья, шкафы. Надо его изобразить". Чтобы нарисовать Кулакова, я несколько раз ходил к нему на работу, смот¬рел на него, сделал некоторые наброски. Столяр, увидев мою работу, громко рассмеялся: — Не худо. Только нос шибко велик. К тому же надо было меня рисовать не нюхающим деньги, а щупающим их... Я изобразил старика сидящим на множестве стульев, столов и шкафов и принюхивающимся, чтобы определить, откуда пахнет деньгами. Кулаков почесал затылок и сказал: — По правде, говоря, намалевано не так уж плохо. Хоть и не все, как пола¬гается в натуре. Но я, браток, на тебя не обижаюсь. Меня доселе ни один чело¬век не рисовал. Большое тебе спасибо. Кроме того, люди, посмотрев мой порт¬рет, еще больше заказов будут давать. Все это к лучшему. Старик еще раз тщательно просмотрел карикатуру, сделал новое замеча¬ние: — Только вот у этих столов ножки получились кривыми. Я делаю прямые, правильные. Поправь, ради бога, эти ножки. А то люди подумают, что я, в самом деле, делаю кривые столы. Обязательно поправь. Хлопец, у тебя есть умение. Всякое дело надо делать с душой. И работать надо с душой, любовь вкладывать. Тогда изделие твое получится мастерское, красивое. А за карика¬туру тебе премного благодарен. Кулаков распахнул подол полушубка, достал из кармана ватных брюк завернутый в газету сверток и положил на стол. — Бери, парень, это мое подношение тебе. Не успел я опомниться, как старик исчез. Боря сначала посмотрел на "подношение", которое лежало на столе, за¬тем на меня. Я взял сверток. Там было два ломтя ржаного хлеба и кусочек свиного сала. Вес это я снова завернул в газету и отдал Боре. Боря, как и раньше, приходил на станцию, встречал эшелоны, ждал отца. Он ждал его с каким-то тоскливым упорством. Бывало, уйдет поезд, а он долго-долго смотрит вслед и не отводит свой печальный взгляд до тех пор, пока совсем не рассеется паровозный дым. В такие минуты я молитвенно думаю: "Хоть бы, наконец, приехал его отец". Однажды он спросил: — Бадма, как ты думаешь, отец мой вернется живым? — Как же не вернется! Обязательно приедет! — убежденно заявил я. Лицо Бори от моих горячих слов словно просветлело. — Бадма, ты знаешь своего отца? – спросил вдруг мальчик. — А как же. Знаю, – решительно ответил я и улыбнулся, чтобы подтвер¬дить свою уверенность. — Ты не смейся. А вот я отца не знаю. Наш папа ушел в армию еще до войны. — Карточка его есть? — Есть. Он похож на меня. — Нет, ты, наверно, похож на него. Я всегда следил за тем, чтобы Боря правильно выражал свои мысли. Ког¬да он что-нибудь говорил неправильно, я тут же поправлял. Он иногда оби¬жался, но в большинстве случаев соглашался со мной. Он переменил разговор. — Ты видел калмыцкую степь? — Видел. Ты тоже, наверно, видел. — Тогда я был маленький. Теперь я хочу вспомнить – только из этого ничего не выходит. Моя мама все время говорит о степи. Ты, пожалуйста, под¬робно расскажи мне об этой степи! Скрестив руки на столе и положив на них голову, он внимательно слушал мои рассказ. Наконец спросил: — В Сибири или в калмыцкой степи лучше? Я растерялся. — Это – дело привычки, – неопределенно сказал я, чтобы уйти от пря¬мого ответа. — Нет, ты честно, правильно ответь на мой вопрос, – настаивал Боря. — Сибирякам Сибирь хороша, калмыкам в калмыцкой степи хорошо. — Тогда почему же нас привезли сюда? Я не выдержал и рассердился на Борю. Мне показалось, что он задал воп¬рос, который висит на кончике языка всех калмыков. Но никто не смеет на него ответить, потому что в те годы об этом и спрашивать не разрешалось. Был, правда, один ответ, казенный. Каждый знал, что этот ответ – большая ложь. Но если ты хочешь быть на свободе, хотя и вдали от родины, принимай эту ложь за правду или, во всяком случае, делай вод, что доволен судьбой. — Не задавай мне пустые вопросы! Взяв кисть и краску, я вернулся к прерванной работе. — А ты от моего вопроса не увиливай, – строго, мудро, как взрослый, сказал Боря и встал за моей спиной. Я понял, что мне не уйти так легко от ответа. — Потому что – война. Война есть война. — Ты не сердись, — успокоил меня Боря. — Я бы у тебя не спросил. Мама моя велела. Она говорит, что ты грамотный, умный. — Я не грамотный, я дурак, – отрезал я, еще больше сердясь на себя, что не сумел правдиво ответить. Да разве мне самому было все так ясно?.. Да разве я уже ответил на этот вопрос себе самому?! Боря удивленно посмотрел на меня, повел плечами и, опираясь на свою березовую палку, ушел. — Я хочу петь, – заявил на другой день Боря. – Где будешь петь? — На станции. Когда придет военный эшелон. — Зачем будешь петь? – не понял я мальчика. — Хочу хлеба заработать. Я глубоко вздохнул. Боря объяснил: — Надо маму на ноги поставить. А то опять может слечь. "Видимо, другого выхода у него нет", – угрюмо подумал я. — Умеешь петь? — Да, умею. — А ну-ка, спой! — Ишь ты! Хочешь насмехаться надо мной? — Когда же я над тобой смеялся? — Ты все время следишь за моими словами... Я продолжал писать лозунг на красном материале. Боря не сводил глаз с моей работы. Его губы еле заметно шевелились. Мне показалось, что он про себя вспоминает слова песни, которую должен петь. Боря подошел ко мне сза¬ди и смиренно сказал: — Ну ладно, слушай. Я продолжал писать свой лозунг, старательно выводя каждую букву. Он пристал: — Говорю, слушай! Я повернулся к нему. Боря сложил ручонки на груди, чуть подался вперед и начал петь. Алмазом в лучистой оправе Сверкает на травах роса. Но ярче, чем солнце и травы, Твои голубые глаза... Мальчик закончил куплет (где только он выкопал такие складные слова!) и спросил: — Ну, как? — Недурно. Только когда поешь, надо подплясывать и разводить руками. — А если не умею плясать? — Надо научиться. — Тогда сыграй губами мотив, а я попробую сплясать, – предложил Боря. — Я не знаю ни одного мотива. — Ох, балда, где же ты вырос?! – язвительно заметил Боря и, раскинув руки в обе стороны, как делают орлята перед полетом, сам начал подпевать и неумело пустился в пляс. — Хядрис, хядрис! – стал я подбадривать мальчика. – Надо ногами играть, на носках кружиться... Вошел Ермотик. Боря, плясавший спиной к двери, не увидел секретаря парткома. Я хотел остановить мальчика, но Ермотик, приложив палец к гу¬бам, дал мне понять, чтобы я не делал этого. — Ну, как? – спросил Боря, перестав плясать. — Очень хорошо, очень! – восхищенный, воскликнул Ермотик, хотя Боря спросил меня по-калмыцки. Мальчик испуганно подпрыгнул и тут же исчез за печкой. — Не прячься, выходи сюда, – сказал Ермотик. Подойдя к мальчику, он снял с его головы дырявую шляпу и нежно погладил по волосам. Проскользнув у него под мышкой, Боря схватил шляпу и убежал. Первое выступление Бори принесло ему крупный успех. Солдаты нарасхват тащили его к вагонам, извлекали из своих вещмешков ку¬сочки сахара, сухари и давали мальчику. — Боря, Боря, Боря! – раздава¬лись со всех сторон голоса... Каждый солдат норовил посадить мальчика на плечо, прижать к груди, поцеловать его. Немолодой усатый офицер дал ему банку тушенки. Все карманы Бори были уже на¬биты снедью. Один солдат, увидев, что мальчику некуда спрятать тушенку, притащил свою солдатскую рубашку, смастерил из нее сумку и переложил в нее все содержимое Бориных карманов. Когда ушел поезд, Боря, еле взва¬лив на плечо свою сумку, возбужден¬ный и радостный, пришел ко мне в красный уголок. — Теперь мама не умрет! – вос¬торженно заявил он. [imgl src=http://krkrub.kubannet.ru/img/dial/kalm/balakaev_al_3.jpg]Покопавшись в сумке, он достал несколько сухарей и положил их на стол передо мною. — Вот тебе. — Спасибо, друг, только они мне не нужны. — Я отодвинул его дары. — Прекрасно возьмешь, — убежденно, без тени сомнения сказал Боря и предложил: — А ну-ка, закрой глаза. Я зажмурился. — Открой рот. Я раскрыл рот. Мальчик сунул мне в рот что-то сочное и сладкое. — Еще хочешь? – спросил Боря, показывая на сумку. — Нет, – решительно заявил я и хотел смахнуть в его сумку все сухари со стола. Мальчик животом прикрыл сумку и упрямо повторил: — Как миленький возьмешь. — Ты не нарушай калмыцкий обычай, – объяснил я Боре. – Мужчина весь первый заработок должен принести в свой дом. — Правда? — Да, правда. Мальчик перестал настаивать. — Пойду домой. Мама ждет. На другой день Боря явился уже с настоящей сумкой, перекинутой через плечо. В руках та же березовая палка. — Брось ты ее! — Не могу. — Значит, ты жадюга, – поддел я мальчика. — Э-э, ты, Бадма, не понимаешь. Она мне нужна. Когда первый раз пошел пасти коров, я у деда Далчи попросил складной нож и вырезал эту палку. Не брошу. Это мой талисман. Его слова тронули меня какой-то своей непосредственной, наивной муд¬ростью. И в то же время встревожили. Бабушка моя говорила: у мудрого чело¬века – век короткий. А я не хочу в это верить. В этот день не было эшелонов с военными. Боря до самого вечера крутил¬ся возле меня. Я закончил оформление стенной газеты "Крокодил". Потом мы с Бореи долго сидели, забравшись на стол, болтая ногами. Мечтали. Вслух. — Когда подрастешь, кем думаешь быть? – спросил я своего маленького друга. — Как ты, художником, – не задумываясь, ответил он. — Боря, откровенно говоря, я еще совсем не художник. Только пробую. Никакой школы не кончал. — А разве то, что ты нарисовал, не картины? – Он показал на оформле¬ние стенной газеты. — Это так себе. Боря съежился и сказал разочарованно: — А я-то думал, что ты художник! — Для этого надо много учиться, – сказал я, оправдываясь. — Это я знаю. Когда выздоровеет моя мама, я тоже пойду в школу. Толь¬ко у меня нет ни бумаги, ни книг. — Э-э, Боря, лишь бы голова была, а бумага и книги найдутся! Ты духом не падай! – нарочито весело воскликнул я, чтобы подбодрить своего юного друга. — Ты, Бадма, будешь учить меня новым песням? – неожиданно спросил Боря. — Ну, хорошо, тогда слушай: Мы — пионеры. Красное знамя Выше! До самой луны! Мы – пионеры. Смело за нами, Дети родной страны!.. — Ты меня лучше учи песням, которыми можно хлеб зарабатывать. От этих слов мне стало горько. Воинские эшелоны весь апрель шли с запада на восток. Боря стал признанным артистом. Люди нашей станции, как только увидят издали мальчика, останавливаются, говорят ласковые слова. От хлеба, колбасы, рыбы, консервов и сахара, которыми солдаты одари¬вали Борю, он быстро поправился. Округлилось его худое лицо. Он пополнел, как ягненок, вкусивший зеленой травки. Боря теперь чувствует себя настоящим хозяином земли, походка его стала твердой, голову держит гордо, как подобает мужчине. Но со своей березовой палкой не расстается. И по-прежнему совсем недетская тоска таится в самой глубине его глаз. Но, может быть, только я один замечаю эту грусть. Я знаю, он продолжает ждать отца. Он верит, страстно верит в его возвращение. Он больше никогда не говорит мне об этом. Но я знаю. Я знаю... И ничем не могу помочь. Плотный сибирский снег стал ноздреватым. Он постепенно, день за днем таял от весеннего солнца, и вскоре по улицам поселка с журчанием побежали ручьи. Однажды Ермотик спросил у меня: — У нашего артиста есть какая-нибудь обувь, кроме этих насквозь про¬мокших рваных сапог? — Не знаю. — Вы же друзья. — Я не подумал об этом. — Эх вы, молодежь, не умеете вникать в судьбу людей! В это время вошел Михаил Александрович. Увидев мое смущенное лицо, начальник станции спросил: — Что случилось? — Надо бы помочь этому мальчишке, – объяснил Ермотик. — Что за мальчишка? – не понял секретаря парткома Михаил Александ¬рович. — Артист. — Да... Дело говоришь. Пальцы его торчат. Чего доброго, еще ревматизм схватит, – сочувственно скачал начальник станции. — Если бы у него была обувь на смену, сапоги можно бы отдать в ремонт. Рядом со мной живет старик сапожник, – заметил Ермотнк. — Погоди... У моей дочери сохранились старые, совсем неплохие ботин¬ки, – вспомнил Михаил Александрович. – Бадма, приходи, возьми эти бо¬тинки. Приоткрылась дверь красного уголка. — Бадма, у меня к тебе дело. Дверь сразу захлопнулась. Я побежал и за руку привел Борю. — Здоров, артист! – сказал Ермотнк. Боря подал руку сначала начальнику станции, затем секретарю парткома. — Почему ты, когда видишь меня, убегаешь? – прямо спросил Ермотик. — Когда я избегал тебя? – Боря черными бусинками глаз уставился на секретаря. — Когда захожу в красный уголок, ты бежишь, как от нечистого духа... — Есть тому причина, – хмуро ответил Боря и замолчал, считая, что воп¬рос исчерпан. — Что за причина? – спросил Михаил Александрович. Боря с молчаливым восхищением смотрит на начальника станции. Краси¬вая железнодорожная форма, да еще на плечах серебряные погоны со звездоч¬ками. Да, такому человеку можно позавидовать... — Вы же будете ругать. — Кого? — Моего друга. — Почему? – удивился Ермотик. — Что он пускает сюда посторонних... Взрослые засмеялись. Ермотик схватил мальчика за руку и тепло сказал, вглядываясь в него, точно увидел впервые: — Ну, артист, ты всегда будь таким... отзывчивым. Это хорошо, что ты так заботишься о своих друзьях. — Какое же у тебя дело к Бадме? – вспомнил Ермотик давешний Борин вопрос. Мальчик хитровато ответил: — Этого нельзя говорить. Это наша тайна. Взрослые ушли. Боря долго молчал, думая о чем-то своем, сокровенном. — Знаешь, Бадма, – сказал он, наконец, задумчиво, – а они, эти взрос¬лые, ведь не такие плохие люди. В детстве я любил собирать в степи тюльпаны. Вы видели, как цветут тюльпаны у нас в степи? Цветы, вечером похожие на скромные колокольчики, утром неузнаваемы. Поднимается солнце, и, напившись его тепла, тюльпаны распускают во все стороны своп красные шелковые лепестки. И волнуется и колышется степь, устланная разноцветными коврами, и так хочется утонуть в этих коврах и ды¬шать опьяняющим воздухом нашей родной калмыцкой степи! Мой маленький друг расцвел, как эти тюльпаны. Мать сшила ему из обносков, подаренных солдатами, штаны и рубашку. Ботинки, подаренные начальником, пришлись совсем по ноге. Боря стал похож на маленького солдата. Голос его с каждым днем, кажет¬ся мне, становится чище, звонче, задушевнее, в свои пляски он вносит все но¬вые п новые, разнообразные движения, придумывает сложные фигуры. Как-то на станции появилась маленькая русская девочка со светлыми волосами и голубыми глазами. Стоя на перроне, она изумленно и восторженно следила за плясками калмычонка, а потом тяжело, судорожно вздохнула, видя, как солдаты одаряют Борю хлебом и сластями. Эй вы, солдаты, – думал я, – посмотрите хоть кто-нибудь на эту девоч¬ку, подайте ей хоть один кусочек! Солдат, эй, солдат... повернись сюда... Де¬вочка... Маленькая девочка, шагни же туда... подойди к тому солдату... Если солдат увидит тебя, обязательно даст хлеба, сахара... Шагни туда, вперед... Девочка стоит на месте, среди суетящихся людей, глотает слюну. Боря поет и пляшет перед солдатами, его ласкают, обнимают, ему хлопа¬ют в ладоши. Вот он уже старается изобразить что-то несусветное. Перевора¬чивается через голову. Солдаты смеются, подзадоривают. Вдруг откуда-то появляется средних лет майор, приглядывается: — Зачем строите из ребенка клоуна? Само горе пляшет перед вами. Солдаты смущаются. Гудит паровоз. Разбегаются по вагонам. Поезд трогается с места. Маленькая девочка, положив палец в рот, стоит и смотрит на Борю восхи¬щенно и завистливо. Мальчик направился к выходу. И вдруг увидел девочку. — Ты почему плакала? – спросил Боря, подойдя. — Жду папу... – Девочка глубоко вздохнула. Крупные слезы потекли по ее бледным щекам [imgl src=http://krkrub.kubannet.ru/img/dial/kalm/balakaev_al_4.jpg]— Папа, папочка... Иди сюда... Выдержать это было невозмож¬но... — Где же ты, Бадма... — Я здесь, – сказал я и накло¬нился над мальчиком. Веки его едва и поднялись. Глаза, которые всегда излучали живой огонь радости, гасли. Секунду он лежал молча. Ему стало душно. — Это ты, Бадма? — Я, Боря. Он узнал меня, хотел улыбнуться, но из этого ничего не вышло. — Бадма, где мое пальто? – спросил мальчик. Я посмотрел на врача. — Нельзя давать, – шепнул мне врач. — Дайте мое пальто, – повторил Боря. — Зачем тебе пальто? – спросил врач. — Там в кармане... Он опять закрыл глаза, заскрипел зубами. Вздулись вены на висках. Дрожь прошла по всему телу. Врач что-то шепнул санитарке, которая стояла сзади. Девушка вышла и быстро вернулась. Она принесла зеленое пальто. Изорванные полы были в крови. Боря открыл глаза и увидел свое пальто. — Подайте сюда, – чуть слышно попросил он. — Нельзя, – сказал врач. – Что в кармане? — Бадма... В кармане бумаги... Когда приедет папа, отдай ему... Он откинулся на подушку. Но дышать стал ровнее, спокойнее. — Боря мой, как же ты?.. – сказал я и опустился на колени перед крова¬тью. Боря смотрел в потолок. Он почти беззвучно шевелил губами, но я рас¬слышал: — Девочка была под поездом... поезд тронулся... я ее... Ой, мама моя! – вдруг вскрикнул Боря и потерял сознание. В дверях стояла его мать, Шарка. Боря, Боря, Борис... Как же это так?.. Я думаю о нем все эти дни. Иду по улице, смотрю вдаль: из-за того дома, кажется, вот-вот выскочит Боря. Работаю в красном уголке, услышу за окном детские голоса, – это Боря. Сейчас он зайдет ко мне со своей березовой пал¬кой. Без него не хватает мне ни солнца, ни воздуха. Медсестра из больницы принесла мне бумаги из Бориного пальто. Она слышала последние слова мальчика и выполнила его завещание. Бумаги были сложены вчетверо и завернуты в газету. Три листка плотной серой бумаги. Видимо, они были свернуты уже давно и протерлись на сгибах. Я разложил их в ряд на столе. На серых листах – рисунки. Эти рисунки сделаны руками Бори. Первый рисунок. Степь. Тюльпаны. Из-за горизонта поднимается боль¬шое, оранжевое солнце. А в небе парит орел. Родная калмыцкая степь. Я часто рассказывал о ней мальчику. И я не знал, что рассказы мои так глубоко проникли в самое сердце его. А я вот каждый день орудовал кистью и никогда не пытался нарисовать родную степь. На другом рисунке изображен солдат. Навстречу ему бежит мальчик. А поодаль видно высокое строение, на котором реет красное знамя. Как беззаветно ждал, как верил он в возвращение отца! До самой после¬дней минуты маленькой жизни... А на третьем листке: человек с большой головой, расставив длинные ноги, рисует. В руках у него кисти и краски. Рядом мальчик. У него тоже кисти. Боря, Боря, Борис... Оказывается, ты твердо решил стать художником. Вот и вся история о трех рисунках. Я храню их уже семнадцать лет. Иногда хочется эти рисунки прикрепить к стене. Но я боюсь. Боюсь, что они выгорят на солнце, а контуры совсем сотрутся и исчезнут. Умирая, он сказал: — Девочка была под поездом... поезд тронулся... я ее... Это его последние слова. Светловолосая девочка с голубыми глазами теперь, возможно, окончила институт. Кем же стала она, эта девушка? Инженером, врачом, учительницей, певицей?.. Впрочем, это не столь важно. Я бы только хотел, чтобы она, прочтя эту маленькую повесть, вспомнила о маленьком калмычонке, который спас ее жизнь, калмычонке, который отдал людям все – свою песню, свои танцы, свое сердце, свои мечты и свою жизнь. Боря Гаряев похоронен на станции Чернореченской у трех берез. Если тебе, мой читатель, доведется побывать на той станции, обязательно сходи к тем березам и возложи венок на могилу моего и твоего друга. Он любил цветы. Москва, сентябрь, 1962 год.

рейтинг: 6.3/10 ( всего 72 голоса)

Пожалуйста, оставьте свой комментарий к данной статье
Уважаемый посетитель, Вы зашли на сайт как незарегистрированный пользователь. Мы рекомендуем Вам зарегистрироваться либо зайти на сайт под своим именем.
Посетители, находящиеся в группе Гости, не могут оставлять комментарии в данной статье.

Количество просмотров: 13235

Рекомендуем наиболее читаемые ссылки:
БАДМАЕВ АЛЕКСЕЙ БАЛДУЕВИЧ [6149]
БАДМАЕВ СЕРГЕЙ МУЧКАЕВИЧ [5321]
БАЙДЫЕВ САНЖАРА ЛИДЖИЕВИЧ [3694]

Ключевые слова для данной страницы: Боря, меня, спросил, станции, сказал, Мальчик, Когда, мальчик, мальчика, тебя, Бадма, ему, слова, ответил, Это
Версия для печати
Новости в формате RSS

2017-07-19Евразийский библиотечный Интернет-форум "Молодежь и книга - за мирное будущее". Номинация "Молодой автор"

На конкурс стихов и рассказов "Любовь к отечеству совместима с любовью ко всему миру" представлена работа Филатовой М.М. Россия, Краснодарский край, город Армавир...


2017-07-19Акция «У дерева есть имя…» шагает по кубанской земле

Стартовала акция 6 июня 2017 года в Пушкинский день в России: по инициативе Краснодарской краевой юношеской библиотеки у Литературного музея Кубани было торжественно высажено дерево в память о кубанском поэте, драматурге, собирателе фольклора, Герое труд...


2017-07-17Программа летнего чтения «С книгой под солнцем»

В период летних каникул в культурно-оздоровительном центре (КОЦ) «Премьера» (город-курорт Анапа) работает внестационарный библиотечный пункт Краснодарской краевой юношеской библиотекой имени И.Ф. Вараввы (ККЮБ). Здесь ведется библиотечное обслуживание ...


2017-07-11Евразийский библиотечный Интернет-форум "Молодежь и книга - за мирное будущее". Номинация "Молодой читатель"

На конкурс буктрейлеров «Книга ты посланец мира» представлены работы молодых читателей. Российская Федерация, Краснодарский край, районы Усть-Лабинский, Кущевский, Ленинградский, Приморско-Ахтарский...


2017-07-11Евразийский библиотечный Интернет-форум "Молодежь и книга - за мирное будущее". Номинация "Молодой автор"

На конкурс стихов и рассказов "Любовь к отечеству совместима с любовью ко всему миру" представлены работы молодых авторов. Россия, Краснодарский край, Ленинградский район (Боровая Л.С.) и Приморско-Ахтарский район (Павлова В.А.) ...


2017-07-11Евразийский библиотечный Интернет-форум "Молодежь и книга - за мирное будущее". Номинация "Библиотекарь"

На конкурс электронных книжно-иллюстративных выставок "Благословенны миротворцы на земле". Представлены работы: Горивенко Н.Ф. (Россия, Краснодарский край, Усть-Лабинский район, г.Усть-Лабинск) и Гаврюшина М.Г. (Россия, Краснодарский край, Приморско-Ахтар...


2017-07-11Евразийский библиотечный Интернет-форум "Молодежь и книга - за мирное будущее". Номинация "Молодой автор"

На конкурс стихов и рассказов "Любовь к отечеству совместима с любовью ко всему миру" представлены работа Сивкевич Д.С. Россия, Краснодарский край, Тихорецкий район, станица Краснооктябрьская...


2017-07-11Евразийский библиотечный Интернет-форум "Молодежь и книга - за мирное будущее". Номинация "Молодой читатель"

На конкурс буктрейлеров «Книга ты посланец мира» представлена работа Рубановой Я.Е. Российская Федерация, Краснодарский край, Тихорецкий район, станица Архангельская...


2017-07-11День семьи, любви и верности

8 июля 2017 года, в День семьи, любви и верности, для читателей и гостей города на площадке перед Краснодарской краевой юношеской библиотекой имени И.Ф. Вараввы специалистами отдела читальный зал была подготовлена и проведена интерактивная книжно-...


2017-07-08Евразийский библиотечный Интернет-форум "Молодежь и книга - за мирное будущее". Номинация "Молодой автор"

На конкурс стихов и рассказов "Любовь к отечеству совместима с любовью ко всему миру" представлены работы молодых авторов. Россия, Краснодарский край, районы Белоглинский, Туапсинский, Тбилисский, Калининский, Усть-Лабинский, город Сочи ...



Rambler's Top100
Яндекс цитирования